Читать книгу 📗 Почти все о женщинах и немного о дельфинах (сборник) - Малкин Анатолий » Страница 44

— Иван — это кто? — вдруг спросил он.

— Иванко. Он вытаскивал меня оттуда, и, если бы не проследил мой маршрут и не добился группы солдат, я не вернулась бы.

И она начала просить у него прощения, странно так, будто приговаривала, заплетала этой просьбой другие, страшные, слова.

Такой слабой Глеб никогда ее не видел. И эта неожиданная слабость, которой он никогда не предполагал в ней, была настолько обезоруживающей, что Глеб откликнулся. Сердцу было горько, но женщина эта была ему очень дорога — так дорога, что дышать становилось трудно, если он случайно думал, что останется без нее.

Он обнял ее, и она вздохнула глубоко, легла рядом, прижавшись к нему, и вдруг легко уснула, уткнувшись носом в его плечо.

На среднем пальце правой руки, охватывая его тусклым серебром, чуть поблескивало кольцо с маленьким темно-зеленым камнем, красивое, которого раньше Глеб не видел. Он отвел от него глаза и решил, что подарит ей другое, гораздо лучше, и сожалел, что был так слеп, когда отпустил ее, начал просить бога вразумить его, а потом уснул.

На больничных простынях лежали два изранивших друг друга, очень разных человека, мечтавших об одном — остаться вместе навсегда. Чтобы соединились не только их тела, но и души.

Сомкнулись их желания вовремя, потому что жизнь вокруг становилась все непонятнее и страшнее.

Взбаламученная неистовая страна неслась куда-то, раскачиваясь на колдобинах терактов, оставляя на обочинах слабых и убивая сильных, которые пытались остановить ее безумный бег.

Гремели взрывы в метро, взрывались самолеты и шахты, дома и поезда. После «Курска», забравшего на дно сотню ни в чем не повинных ребят, был «Норд-Ост» с умерщвленными секретным газом людьми, и Беслан, где над развалинами школы парили листы из школьных тетрадей — словно души погибших детей поднимались в небо, улетая от ненависти, обуявшей взрослых.

Но что удивительно — чем больше крови, насилия, предательств происходило вокруг, тем успешнее складывалось у Глеба с работой: казалось, все человеческое перестало интересовать людей. И жизнь вокруг теряла реальность, превращаясь в серию фотографий, которые, словно горячие пирожки, расхватывали журналы и агентства.

Неожиданно Глеба позвали в Германию, и после полумесячного мучения с визой он улетел в свою первую заграницу.

Встречали его по-серьезному — с машиной, пятизвездочной гостиницей и разными приемами, закончилось все подписанием контракта не только на серию его фотографий о событиях в Москве и из Чечни, но и на дальнейшую работу со знаменитым швейцарским издателем, который специально прилетел в Мюнхен, чтобы повстречаться с ним.

Домой Глеб вернулся прямо в день объявления дефолта, с солидной пачкой немецких денег и кредиткой женевского банка. Они с Ингой были тогда, наверное, самыми спокойными и счастливыми людьми в безденежной столице.

Время для покупок было золотое, и они смогли расселить запущенную до безобразия коммуналку на Пречистенке, в центре Москвы.

После ремонта получилось человеческое жилье, в тихом переулке, на последнем, седьмом этаже — полное воздуха из-за высоченных, почти пятиметровых потолков и широких окон. У каждого появилось по спальне — у Инги даже с собственной туалетной с окном, — а еще они владели просторной кухней при внушительного размера столовой, маленьким кабинетом для сценариев Инги и кладовкой, где он планировал устроить себе фотостудию.

Инга вела успешные ток-шоу на телевидении, но некоторые уже говорили о ней как о будущем большом теленачальнике.

У Глеба появилось отчество на визитной карточке и статус знаменитости.

Появляясь вместе на всяких смотрах, премьерах, концертах, приемах и на фоне настоящей эпидемии разводов, поразившей близких и дальних знакомых, они казались идеальной парой, настоящим образцом семейной жизни.

Дома было спокойно, слаженно, привычно, удобно, уютно, основательно и солидно.

Треснул этот великолепный выставочный хрусталь в один момент. И никто не мог понять, что в их жизни стало той точкой, одно прикосновение к которой

Они здорово забегались в это время. Он из-за матери, которая после смерти отца совсем обессилела и нуждалась в постоянном присмотре, она — из-за дочки, которая так и не простила ей нового замужества — гуляла по-черному с кем попало, и, чтобы не подсела на наркотики, пришлось отправлять ее за границу, подальше от московских соблазнов.

Так что, когда вдруг обнаружилось, что Инга уже на четвертом месяце и надо рожать, он сильно обрадовался, потому что наконец у них получится полная семья.

Но Инга словно остервенела — обвиняла его в легкомыслии. Говорила, что и так дочкой наелась по самые уши и что ей вполне достаточно в семье одного ребенка, то есть его. Она все раздражалась и раздражалась на его недоумение и обиду и кричала, что он ее не жалеет и что двойную ношу она не потянет.

Когда он начал уверять ее, что переменится, и будет стараться, и будет помогать, начал упрашивать, умолять, она повернулась к нему спиной и сказала тихо:

— Мне рожать — я и буду решать.

— Но ведь уже четвертый месяц, там ведь настоящий человечек, уже живой!

Она вдруг криво улыбнулась одними краешками губ и ушла к себе.

В больницу она поехала одна, отказавшись от его помощи. Собиралась долго, медленно, была невероятно сосредоточенная, как каменная была. Но он-то знал ее уже как облупленную и понимал, что она была очень растерянна, испуганна, может быть, ждала от него нужных слов или действий, но у него они закончились, что называется, еще вчера.

Вот так и теряют люди друг друга, не умея простить вовремя и вовремя обнять, именно вовремя, секунда в секунду.

Глеб Григорьевич знал, что это было убийство и почему оно совершилось.

Он все равно оставался ребенком для нее — капризным, упертым, непредсказуемым, фанатично преданным своей фотокамере, и никакие его деньги, талант, никакая его мужская харизма не могли ее заставить поверить ему до конца, заставить рискнуть ради еще одного, такого же.

Инга любила его, как умела — как часть себя. Стать частью его она не могла. Не хотела. Может быть, потому, что была создана женщиной другого мужчины.

Пять дней, пока ее не было дома, Глеб провел на даче. Мама уехала погостить к брату под Питером. Демидовну он отправил вместе с ней, поэтому мог выпивать, сколько душа просила. Утром нашел рядом с собой исписанные рваным почерком листки со стихотворением — опять его по пьяни, видно, подстерегла тоскующая муза.