Читать книгу 📗 Почти все о женщинах и немного о дельфинах (сборник) - Малкин Анатолий » Страница 46

Утром ему позвонил Тихий первый раз за десять лет. После смерти Ольги Глеб потерял его из виду — слышал от Тимофеича, что занялся Серега бизнесом, и успешно, стал хозяином того самого месторождения аметистов, которое осматривали в Варзуге, имел еще несколько лицензий, но в дефолт разорился и куда-то исчез.

Голос Тихого был слабым и спокойным. Он сказал, что ждет его, но времени совсем в обрез.

Лежал он в одноместной палате, похудевший так, что, казалось, кости при движении побрякивают в футляре кожи.

Тихий долго смотрел на Глеба, будто изучая его заново и сравнивая с прежним. Потом махнул рукой, чтобы он садился, пресек всякие сочувственные разговоры и начал сразу о деле. Просил позаботиться о его сестре, которая жила в Норильске с четырьмя детьми и без мужа. Дал номера счетов и нотариальную бумагу, по которой Глеб выходил его поверенным, имеющим право распоряжаться всем, что Сергей скопил:

— Жене бывшей отдашь, сколько написано, не больше — остальное сестре и детям.

Разговор давался ему с большим трудом, он даже побледнел и покрылся потом, но не обращал внимания на уговоры Глеба передохнуть. Таким спокойным и строгим Глеб его никогда не видел. Тихий спросил у него о делах, послушал немного и прервал резко:

— Тебе сколько, полтинник уже? И все не взрослый?

— Да ладно тебе!

— Ничьей вины в твоей маяте нет, — сказал он. Потом отдышался и продолжил: — Про Ольгу не забывай и за могилкой ухаживай. В том, что случилось, и мой грех есть.

Потом побледнел ужасно и попросил позвать сестру. После укола ему стало полегче — не хотел Глеба отпускать, все вспоминал экспедицию и разные смешные случаи, а потом рассказал про то, как отремонтировал эту самую палату, которая была до него просто хлевом, и добавил:

— Здесь последняя станция.

Вечером Глеба к нему уже не пустили. Тихий умер.

Через день была панихида. Церковь Козьмы и Дамиана оказалась отгороженной по всем улицам и переулкам желтыми металлическими барьерами — по чьей-то срочной команде начали укладку плитки на пешеходной зоне, от мэрии до Лубянки, что Глебу показалось довольно символичным.

В церкви шла субботняя заутреня. Толпа празднично разодетого народа стояла в ярко освещенной центральной части, а в боковом сумрачном пределе переминались около гроба тихие люди в темных печальных одеждах. Из прошлой жизни собралось много людей, пожалуй, все, кто мог добраться, потому как ребятам из экспедиции перевалило давно за шестьдесят — Глеб был самый молодой.

С амвона на всю церковь, усиленный микрофоном, разносился радостный голос священника, призывавшего паству к добру, любви к ближнему и справедливости. Вокруг потрескивали свечи, воткнутые в светлый песок перед иконами. Язычки их пламени, слегка колеблющиеся в струях теплого воздуха, мешали вглядеться в бездонные глаза ликов.

Глеб постоял у поминального креста, где попросил для Тихого покоя и прощения, а заодно сказал и добрые слова всем своим, кто покинул его. Служба все не заканчивалась, он поставил вторую свечку Чудотворцу и только начал разговаривать с ним о своих бедах и необходимостях, как наткнулся на взгляд укутанной в черный платок высокой женщины в пальто до пят, которая была так похожа на Ингу, что он даже вздрогнул.

Он поклонился ей вежливо, а она через паузу ответила, и только из-за этого движения через несколько секунд он понял, что ошибся.

Странная кода этого в общем-то трагического момента: заканчивая службу, вновь возликовал священник. Народ повалил к выходу, сопровождаемый громкими объявлениями о сборе средств каким-то заключенным, о воскресной школе, о лекциях. Они эхом разносились по церкви, превращая ее в подобие вокзала.

Гроб с Тихим все стоял сиротливо в темном пределе, скромно дожидаясь внимания и тишины. Пономарь нетерпеливо выслушал слова прощания, отчитал положенную молитву, торопливым гнусавым голосом утешил собравшихся и, погрузив всех в облако ладана, скользнул куда-то в глубину церкви.

После похорон Глеб потащил всех к себе домой, где Демидовна накрыла стол для поминок. Посидели крепко, выпивая за Тихого и за молодость, которая улетела как стрекоза к другим берегам. На ночь всех приезжих, человек восемь, уложили по комнатам. Когда все угомонились, он поставил на кухонном столе свой любимый портрет Инги — с обложки «Огонька»

Наутро уже мчался на дачу. Шоссе было не по-летнему просторно. Глеб, убаюканный движением, погрузился в какое-то безмятежное пространство, оставив своему шоферскому автоматизму наблюдение за дорогой. Он тонко ощущал разницу в течение времени внутри кабины и снаружи, воспринимая быстроту как бесконечную плавность — движение тогда становилось красивым и походило на воду в реке. Выбрав свое течение, следовало плыть только в нем, не поддаваясь желанию первенства или конкуренции с другими течениями. Уступать, убыстряясь — эти два понятия были главными на дороге, и не только на ней.

Лениво балуясь с этими полумыслями, Глеб не сразу заметил, что с аэродрома, перемахнув через забор и глубокий кювет, прямо на шоссе вылезал огромный бело-красный нос самолета. Глеб даже успел разглядеть сквозь стекла кабины лица пилотов, когда громоздкая машина, заполнив собой овраг, начала разворачиваться в его сторону. Тормозить или жать на газ было бессмысленно, потому что крыло самолета вот-вот должно было разрезать его машину, как нож разрезает батон хлеба. Глеб только успел нырнуть на сиденье, и его любимый автомобиль не подвел, укрыв его тугими белыми подушками, которые повыскакивали со всех сторон. Глеб лишь успел увидеть, как из открывшегося люка начали прыгать выжившие. Высокий парень в окровавленной рубахе тащил на руках женщину с бессильно болтающейся головой. Очень похожий силуэт, и руки, и волосы очень похожие.

— Но так ведь не бывает, это же не кино, чтобы так все совпало. — Сердце вдруг стиснуло до жуткой боли, и Глеб заорал, что было мочи: — Ин-г-а-а-а-а-а…

Крыло самолета дождалось встречи с никелированным бортом громадной цистерны, которая была разрезана пополам, словно бумажная, и из разреза фонтаном ударило белое молоко. Бабахнуло чуть позже — кусок обшивки с диким воем улетел на встречку, и там, словно консервный нож, вскрыл борт бензовоза. Шквал огня обрушился на все, что не успело скрыться.

Увидев взлетающие в воздух автомобили, до которых добрался горящий бензин, Глеб устало отметил, что зрелище это было не хуже, чем в американских боевиках, но тут рядом что-то взорвалось, и он совсем оглох. Потом на него свалился здоровенный чемоданище, следом лист обшивки, и Глеб потерял сознание.

Очнулся он под плохо побеленным потолком в окружении нескольких капельниц. Сверху на него смотрело лицо. Явно женское, с носом уточкой, кожей в мелких славных рыжих конопушках и глазами такими зелеными, такими прозрачными и откровенными, что задерживаться в них не следовало — можно было утонуть.

Вот такая была сестричка районной больницы, куда его забросили по причине полного отсутствия документов и одежды. Она промокнула ему влажной марлечкой запекшиеся губы и что-то спросила.

Глеб видел, как она говорит, но доносились до него только невнятные, мычащие созвучия, которые гулко перекатывались у него в голове. И сказать он тоже ничего не мог — горло саднило ужасно, — а воды очень хотелось, но рыжая дуреха ничего не поняла, улыбнулась еще раз и ушла.

Вернулась она с доктором и штанами Глеба, точнее с верхней их частью.

Доктор вытащил из карманов связку ключей, денег тысяч пять бумажками и визитку директора кладбища. Доктор тыкал в нее, требуя подтверждения, что она его, но Глеб не хотел соглашаться.

Потом обнаружилась еще и часть пропуска в магазин «Метро». Туда он заезжал за необходимыми Демидовне хозяйственными жидкостями и порошками. На обгоревшем куске пропуска нашлась его подгоревшая фотография и даже три буковки МАК нашлись. Вот тут он согласно кивнул.