Читать книгу 📗 Лотосы Храмовой Горы (СИ) - Хонихоев Виталий » Страница 35

— В любом случае нельзя тебе так по дворцовому комплексу расхаживать. — говорит он, пока мы идем к беседке. — И в тот раз, когда ты там голая стояла, а я тебе свою заколку предложил…

— Да, я помню. — раздраженно прерываю его я. — Ты в тот раз спас меня от этих своих дружков, хочешь, чтобы я тебя поблагодарила? Да ты вместе с ними пялился и комментарии гнусные отпускал!

— На самом деле благодарность не была бы лишней. — с искренним удовольствием в голосе говорит Сякухати. — Но я уже привык что ты неблагодарная особа, Сан-сан. Что же насчет гнусных комментариев, то это моя болезнь, увы. Никак не могу от нее избавиться, все гнусно комментирую. Например, грудь у тебя так и не выросла… ноги, наверное, стали еще толще и когда ты ходишь — они трутся друг о друга, и они такие толстые, что ты натерла себе бедра?

— Я верхом два дня скакала! И… ну хорошо! — я выдыхаю. Действительно в тот раз именно он за меня заступился и не дал превратишь их шуточки во что-то более опасное и унизительное. Сделал это осторожно и так, как будто на их стороне, с издевочкой как все, что он делает, но сделал. И… в тот момент я была никто ему и звать никак, так что никакой корысти в его поступке не было. Так что, пожалуй, и правда следует его поблагодарить… а то буду «неблагодарная Аяко» до конца дней.

— Ладно. — говорю я, остановившись и повернувшись к нему. Он смотрит на меня сверху вниз, приподнимает брови в вопросительном знаке.

— Выражаю благодарность от всего сердца, Господин Сякухати. — я кланяюсь ему в пояс. — За то, что заступились тогда за меня. Вы меня спасли.

— О нет, Сан-сан. — говорит он. — И в тот раз я спасал не тебя. Я спасал от тебя.

— От меня?

— Я же говорил тебе, Сан-сан. — он качает головой и становится серьезным. Куда-то пропадает его шутовская улыбка. — Твое лицо выдает тебя. Тогда в той беседке… нас было трое, но я видел твои глаза.

— … — я молчу. Мы подходим к беседке, а я молчу, потому что еще Ичи и Ни предупреждали меня «не смотри людям в глаза, Сан-сан, ты не умеешь скрывать свои намерения». Неужели я такая прозрачная для всех тут? Или это только такие люди как Ичи, Ни и Сякухати видят?

— Молчишь… — с каким-то скрытым удовлетворением говорит Сякухати. — Правильно. Молчи, Сан-сан, лучше ничего не говори. И не смотри по сторонам. Заведи себе головной убор что скрывает лицо, так будет лучше. Потому что, когда я упомянул Императора — у тебя снова стали такие же глаза как в той беседке. Если кто-то это увидит — у тебя будут неприятности. Пожалуйста не делай так.

— Я и не собиралась…

— Молчи, Сан-сан, я тебя умоляю. Молчи.

Глава 17

Глава 17

Мы прошли по мостику молча. Вторая доска настила скрипнула под моей ногой, и я отметила это, ведь обычно доски не скрипели под моей ногой, не ломались сухие ветки и не шелестела листва, мои названные сестры из секретной службы Императрицы всегда удивлялись способности появляться бесшумно… но сегодня я слишком устала и у меня болят ноги, а потому моя походка неуклюжая, вперевалочку как у беременной утки. Что конечно же дает этому наглецу Сякухати возможность поддевать меня тем, что «ноги у тебя толстые, Сан-сан».

Я подобралась, стряхнув усталость и уже на следующем шаге по мостику ничего не скрипнуло у меня под ногой, стопа мягко перекатилась с пятки на носок, дыхание выровнялось и мир вокруг стал ослепительно прозрачным. Идущий впереди Сякухати не заметил этого, продолжая беззаботно вышагивать, заложив руки за голову и насвистывая вслух какую-то навязчивую мелодию, а я взглянула на его спину в лиловом одеянии, на сцепленные в замок руки на затылке, на длинные волосы, схваченные в высокую прическу «гуанем» и феникса что украшал навершие заколки. Соберись, Аяко, сказала я себе, в этом месте убивают не шелковым шнуром и не кистенем в висок, не стилетом в спину, тут есть орудия эффективней и если ты хочешь остаться в живых и сохранить жизнь и здоровье близких — соберись. В начале было слово, и слова в Императорском дворце имеют вес побольше чем обитая железом дубина-канабо Алого Великана, они страшней шелкового шнура в руках у Ханами и, наверное, смертоносней чем «Благословение Рэнки» у меня в ножнах на боку. Учись сохранять спокойствие и владеть собой, не дай себя запутать и переиграть, пойми наконец, что тут происходит, иначе ты так и останешься слепым котенком во власти у могучих игроков.

В самой беседке пахло сырым деревом и застоявшейся в корнях ирисов водой, свет ложился на истёртые доски скамьи пятнами, и всё здесь было точно таким же, как в тот день, когда я стояла здесь в белых носочках таби, покрываясь мелкими пупырышками от прохладного ветерка, вот только на этот раз я пришла сюда по своей воле и с человеком, чьих мыслей не могла прочесть даже когда очень старалась.

Перед тем как усесться на мягкую подушку, приготовленную для гостей я — вынула «Благословение Рэнки» из-за пояса и положила рядом на циновку. Меч мне тут не понадобится. Не пригодится и верный айкути, заткнутый за пояс со спины, готовый прыгнуть и ткнуться рукоятью в ладонь. Совершенно ни к чему мне и усиленные наручи под красным шелком, полосы вываренной, прочной кожи с полосками стали, позволяющие «брать» на предплечья удар меча. Четки с усиленной проволокой шига, которая может служить удавкой, веер со стальными, заточенными пластинами и заколка — прощальный подарок от Мамочки Фудзино, стилет с навершием в виде ракушки с жемчужиной.

Весь мой небольшой арсенал, без которого я не выхожу из павильона — не поможет мне в этой битве, потому что оружие бессильно перед словами, а намерение пасует перед размышлениями. «И так решимости природный цвет хиреет под налетом мысли бледным».

А потому я молча отложила свой меч в сторону. Сегодня он мне не понадобится. Калитка в стене из сплошного кустарника открылась с тихим шорохом, я уловила его скорее боковым зрением, чем слухом. Две служанки в бело-розовых косодэ, с лицами гладкими и непроницаемыми, как речные камни, вышли из зелени так бесшумно, будто родились прямо здесь, из сырости и тени. Первая несла низкий поднос на ножках с чайником и двумя чашками из тончайшего фарфора, от которых поднимался лёгкий пар; вторая поставила рядом стопку свежей, чуть шероховатой рисовой бумаги, две кисти на специальной подставке и каменную тушечницу, в которой тушь была уже заботливо растёрта до густоты тёмного зеркала. Всё для того, чтобы гости могли насладиться поэзией или важным письмом. Они расставили всё это перед нами, не подняв глаз, поклонились с одинаковой выверенной почтительностью и исчезли обратно в кустах, оставив нас наедине с парящим чаем и пустой бумагой, которая ждала слов.

Сякухати не стал садиться ни на одну из лежащих на циновках подушек. Он подошёл к открытому краю беседки, туда, где начиналась вода, закинул одну ногу на перила, а вторую свесил вниз, почти касаясь носком сандалии гладкой поверхности пруда. Он устроился там с такой лёгкостью, будто всю жизнь только и делал, что сидел на шатких ограждениях над водой, достал из-за пояса свою длинную бамбуковую флейту и, даже не взглянув на меня, поднёс её к губам.

Звук был неожиданно низким, совсем не то, чего я ожидала от флейты. Он не заполнил беседку, а просочился в неё, как туман, заползая под скамью, путаясь в стеблях ирисов и повисая над чайными чашками. Это была все та же навязчивая мелодия, что он насвистывал по пути сюда. Незатейливая, простенькая, но цепляющая…

И сперва я хотела одернуть его, спросить зачем он меня сюда привел, что у него за намерения и чей он союзник в конце концов. У меня столько дел, надо поговорить с Соно-химэ, надо запланировать паломничество, если мы туда отправимся, а у нас почти десять тысяч коку — бонами от казначейства, что эти бумаги будут значить в дороге? Скорей всего стоимость их упадет как сухие листья с деревьев осенью, надо будет их поменять… и еще у меня в квартале ремесленников у продувного малого по имени Бусэн — тридцать два бочонка с огненным зельем для фейерверков, первый дымный порох, изобретение континентальных мастеров династии Сун. Оставлять их тут просто так тоже риск, а взять с собой я не смогу при всем желании… надо проверить каждый бочонок, проверить и запечатать, залить воском, чтобы не отсырело. Сама химэ… дозволено ли ей покинуть дворец и отправиться в паломничество как всем другим знатным дамам? Или все же придется отдельно караван с вещами отправить, а самим — ночью через стену? И смогу ли я ее через стену переправить? Я-то ладно, а вот химэ…