Читать книгу 📗 Восстание Спартака (СИ) - Федин Андрей Анатольевич » Страница 4

Рисунок боя изменился. Вернулся в правильное русло. Большой щит вернулся в оборону. Как ему и полагалось. Жало копья плясало вокруг него, словно заглядывало за крепостные стены. Кастор поднял скутум и снова сделал шаг. Я ткнул его в плечо. Он принял удар на щит и рванул вперёд. Неожиданно. Словно выпрыгнул из засады. Сбил скутумом древко копья. Рванул вперёд — пространство между нами исчезло. Я попытался уйти влево. Поздно. Мелькнуло жало клинка Кастора. Гладиус вспорол мне бок.

Кожу под рёбрами словно ошпарили кипятком. Я выставил копьё, восстановил дистанцию. Почувствовал, как по боку потекли тёплые струйки. Кастор спрятался за щитом. Будто оценивал из засады вероятность победы. Я посмотрел вниз. Туника на боку потемнела от крови. Трибуны взвыли от восторга, словно после гола любимой команды. Я резко шагнул влево, повернул корпус: проверил, как отзовётся рана. Резкой боли не почувствовал — уж точно не такую, как тогда в Афгане.

Я ткнул наконечником копья в верхний край щита и сразу ушёл вправо. Кастор принял удар на скутум и шагнул следом. Я выставил копьё перед собой. Ещё один укол — теперь в плечо. Он снова поднял щит и пошёл вперёд, не дал мне разорвать расстояние. При каждом шаге он тяжело выдыхал сквозь зубы. Я слышал это даже сквозь рёв трибун.

Я отступил на полшага, увёл наконечник в сторону, ударил сверху. Кастор прикрылся и двинулся за копьём. Край скутума толкнул древко в сторону. Я крякнул от усилия, но удержал копьё и отдёрнул его к себе. Вот теперь я ждал этого момента. Я ещё раз показал укол в плечо. Кастор поднял скутум и шагнул ко мне. Я дёрнул копьё назад и сразу опустил наконечник ниже.

Под щитом открылась левая нога. Я ударил. Кастор опустил скутум… попытался, но не успел. Наконечник копья вошёл в тело выше поножи. Удар отозвался в ладони резким жёстким толчком. Кастор вскрикнул. Я рванул копьё на себя. Наконечник вышел из раны, Кастор захрипел и рухнул на колено. Щит ударился о песок, затем и вовсе на него лёг — будто оазис посреди желтовато-белой пустыни.

Толпа взвыла. Я отступил в сторону и снова направил копьё на Кастора. Сердце в груди бешено колотилось, дыхание сбилось. Я шумно втянул воздух, заставил себя посмотреть не на кровь, а на меч соперника. Кастор всё ещё сжимал рукоять. Он попытался подняться, зло рыкнул сквозь стиснутые зубы и оттолкнулся от песка. Раненая нога подломилась.

Кастор качнулся и снова рухнул на колено. Из-под шлема донеслось хриплое ругательство (не на латыни). Я сместился левее, чтобы щит не закрыл его целиком. Кастор развернулся вслед за мной и вскинул меч. Я ткнул вперёд копьём: угрожающе, нарочно не коснулся руки Кастора. И тут же перевёл наконечник ниже — на уровень его живота.

Кастор понял. Он опустил меч, прикрыл свободной рукой раненую ногу. Окончательно потерял равновесие. Колено вошло в песок. Он дёрнулся, пытаясь встать, и снова захрипел от боли. Я шагнул вперёд. Нацелил наконечник ему в грудь: на сердце. Кастор замер. Я тоже тяжело дышал. Во рту пересохло. Руки держали копьё крепко, но пульс бился даже в кончиках пальцев.

Трибуны ревели. Кастор несколько мгновений смотрел мне в глаза, держал клинок острием вверх. Я видел, как вздымается его грудь, слышал хрипы его дыхания и скрежет зубов. Потом его рука с мечом опустилась. Кастор отвёл её в сторону и вытянул указательный палец вверх. Пощады. Сорвался с места судья. Он встал между нами, палкой отвёл моё копьё в сторону.

Я отступил на шаг и выдохнул. Только сейчас я поднял взгляд над шлемом Кастора. Трибуны ревели. С ближних рядов мне что-то кричали, другие свистели, услышал я и имя Кастора. Я слушал звуки собственного дыхания, смешавшиеся с этим гулом. Судья повернулся к устроителю игр. Я замер напротив него, успокаивал сердце и дыхание.

Кастор всё ещё стоял на одном колене. Выронил меч. Без щита. Он хрипло втягивал воздух сквозь зубы. Кровь стекала по его голени и капала на песок. Как и у меня тогда, в Афгане. Я невольно взглянул на рану. Чудовищной она не выглядела. Уж точно не так, как моя — тогда, у дороги в горах. Врачи бы такую ногу сохранили — там, в далёком теперь будущем.

Судья отступил от нас и повернулся к ложе устроителя. Я опустил копьё. Кастор больше не пытался подняться. Он держал над головой руку с оттопыренным пальцем и смотрел на песок, словно рёв толпы прижимал его взгляд к арене. Устроитель встал с кресла. Несколько мгновений смотрел вниз, на арену, потом вытянул руку над барьером и развернул ладонь.

Судья кивнул.

— Missus! — объявил глашатай.

«Отпущен», — перевёл я про себя (ещё не избавился от привычки переводить латынь на русский).

От дальнего прохода к нам уже спешили двое служителей. Они подхватили Кастора под руки и помогли ему встать. Он попробовал опереться на раненую ногу, но тут же качнулся и повис у них на плечах. Ко входу в подтрибунное помещение его почти несли. Раненую ногу Кастор держал на весу. Кровь капала на песок, оставляя за ним на арене цепочку тёмных пятен.

Ко мне тоже подошёл служитель. На его лице застыла неискренняя улыбка. Он протянул мне пальмовую ветвь (такие я сегодня уже видел в руках других бойцов из нашего людуса). Я переложил копьё в левую руку, на которой висел щит. Взял ветвь. Свежий срез на ней был ещё влажным, от него пахло морской солью. Я повернулся к своему проходу под трибуны.

Трибуны не успокаивались, но теперь шумели уже по-разному. Слева и выше от меня хлопали и выкрикивали моё имя. Справа, у самого барьера нижнего ряда, свистели. Там стояли человек двадцать, тесно, плечом к плечу. Один перегнулся через барьер и проорал мне вслед, тыча пальцем. Говорил он быстро, половину слов я не разобрал, но два слова услышал точно: «деньги» и «Кастор».

Я остановился. Вспомнил вчерашний разговор с Бренном. Бренн мне объяснял: толпа не любила, когда проигрывали фавориты (на этих поражения многие теряли деньги — на неудачных ставках). На этот бой тоже ставили. И большинство поставили, похоже, не на меня. Новичок против гладиатора с тремя победами — выбор очевидный. Теперь эти ребята считали потерянные деньги.

В меня полетели предметы: тряпки, кожура — со стороны недовольной публики. Я поднял правую руку с пальмовой веткой над головой и показал недовольной части трибун средний палец. На пару секунд они заткнулись. Будто офигели от моей наглости. Но потом снова взвыли — громче прежнего. На верхних рядах засмеялись (похоже, ставки делали и на мою победу).

Судья крикнул мне вслед. Я не разобрал слов: их заглушил шлем и голоса трибун. Но слышал, как верхние ряды выкрикивали моё имя: «Сергиус!» Я мысленно повторил: «Сергиус Боспорец. Воин Митридата. Гопломах Батиата». Представил, как поржал бы над моим новым статусом Сашка Белов. Взмахнул пальмовой веткой — будто подал сигнал: голоса на трибунах стали громче.

С белого песка арены я шагнул в тень подтрибунного тоннеля и на несколько секунд почти ослеп. Под трибунами было прохладно и сыро. Пахло пылью и гнильцой. Гул арены добирался сюда приглушённым, проникая сквозь толстые стены. Оружейник ждал возле скамьи. Я протянул ему копьё. Он поднёс наконечник к факелу, осмотрел, вытер тряпкой и поставил древко к стене.

Я расстегнул ремешок под подбородком и снял шлем. Сдал его оружейнику. Убрал со лба влажные волосы. С наслаждением почесал давно зудевший затылок. Скривил кубы от болевого укола — напомнила о себе рана на боку. Я опустил на неё взгляд и подумал о том, что тунику не отстирать: следы крови на ней останутся подобно медали в честь моей сегодняшней победы.

— Сергиос, сядь, — сказала Меда.

Она подошла бесшумно. В одной руке держала свёрнутую ткань, в другой — небольшой глиняный кувшин. Я опустился на скамью. Оружейник снял с моего предплечья щит, расстегнул поножи и стянул их с голеней, затем размотал обмотки. Короткий клинок с пояса он забрал последним. Всё снаряжение разложил на прикрытом тканью полу, сделал пометку на восковой дощечке.

Меда подняла край моей туники.