Читать книгу 📗 Восстание Спартака (СИ) - Федин Андрей Анатольевич » Страница 5

— Подержи, — попросила она.

Я прижал ткань к груди. Повернул рану к свету — блеснули свежие капли крови. Меда смочила сложенный кусок полотна пахучей жидкостью из кувшина и прижала к ране. Бок обожгло. Я резко выдохнул сквозь зубы. Меда подняла на меня глаза (большие, тёмно-карие — в них отражалось чуть дрожавшее на сквозняке пламя факела).

— Уксус, — сказала она. — Потерпи.

Улыбнулась и сообщила:

— Сергиос, я сделала, как ты говорил. Ткань чистая. Руки вымыла.

Она говорила по-гречески. На этом языке я разговаривал только с ней. Знание языка мне достало вместе с новым телом и его моторными навыками. Но узнал я об этом только при встрече с Медой — до этого по пути к Капуе я слышал лишь незнакомую речь пленников и латынь охраны. Открытие случилось уже по прибытии в людус: когда меня осматривала лекарка.

Поначалу я даже не понял, что говорю на греческом. Меда тогда задала мне вопрос, я ответил — и лишь потом сообразил, что понял каждое её слово (что к тому времени стало непривычным). Слова на греческом приходили сами, как русские. С латынью мне так не повезло — похоже, бывший владелец тела ею не владел. Приходилось заучивать. Помогали Меда и Бренн.

Меда и стала первым человеком здесь, в далёком прошлом, с кем я смог нормально поговорить. От неё же я узнал почти всё, что в людусе знали о прежнем хозяине моего тела. На торгах меня назвали боспорским греком, воевавшим за Митридата (и угодившим в плен к римлянам). Так меня представляли покупателям. Не Сергей Ковалёв — «Сергиус Боспорец. Воин Митридата».

Понемногу я выяснил у той же Меды, что значит «боспорец». Боспорское царство находилось сейчас на территории известных мне Крыма и западной части Краснодарского края. Краснодарец — пусть не москвич (каковым я себя считал в прошлой жизни), но и не чужак. Точно не чистокровный грек: в этом я убедился, когда впервые увидел своё нынешнее отражение.

На вид мне сейчас было лет двадцать. Рост около ста восьмидесяти сантиметров (это я определил весьма условно). Жилистый, широкоплечий. Тёмно-каштановые почти чёрные волосы, карие глаза, смуглая кожа. Прямой нос и острые скулы. Лицо молодое, но уже не мальчишеское. На боку и на груди несколько рубцов — мой предшественник явно не отлёживался на печи.

Меда убрала ткань и осмотрела разрез. Провела пальцем по коже рядом с ним, не касаясь самой раны. Я снова посмотрел ей в глаза. Невольно вспомнил её рассказ о том, как она, с рождения бывшая свободной фракиянкой, угодила в рабство к римлянам. Свою историю Меда рассказала мне ещё в первый месяц нашего знакомства, когда была моей единственной собеседницей.

Муж Меды долгое время служил во вспомогательных римских войсках, командовал большим отрядом. Затем рассорился с римлянами: отказался воевать с соотечественниками. Решил, что римляне нарушили соглашение, посчитал договор о службе расторгнутым. Но его бывшие командиры рассудили иначе: объявили его предателем, дезертиром и разбойником.

Меда угодила в плен к римлянам вместе с мужем. Что было после этого, я примерно представлял: сам прошёл через невольничий рынок. Побеленные пятки, верёвка у пояса. Муж Меды очутился в Капуе, в людусе гладиаторов (прекрасный кандидат для увеселения публики — бывший военный, опытный воин). Меде повезло: ей посчастливилось остаться рядом с ним.

— Мышцу не задело, — сказала Меда. — Зашивать не буду. Подними руку, Сергиос.

Я выполнил её распоряжение. Меда обернула вокруг моего тела длинную полосу ткани и завязала её сбоку. Я опустил руку и осторожно выпрямился.

— Не мочи рану, — распорядилась Меда. — Завтра снова её осмотрю. Пока там не завелись эти твои… «микробы».

После меня на арену амфитеатра выходили другие пары. Я сидел в это время на скамье у стены и слушал трибуны. По одному только шуму иногда можно было понять, что происходило снаружи: долгий гул, внезапная тишина, а следом — взрыв криков. Наших объявляли ещё пять раз. Меда за это время дважды открывала свою сумку и уходила к вернувшимся с арены бойцам.

Когда всё закончилось, тренер собрал нас у выхода. Оружейник уложил снаряжение в повозку и сверил его количество со своими же пометками на восковой дощечке. Мул стоял там же, где мы оставили его утром, лениво отмахивался хвостом от мух. Назад мы пошли прежним порядком: повозка впереди, один охранник рядом с возницей, второй шагал за нами. Пальмовую ветвь я нёс в руке.

Солнце уже опустилось к крышам домов. Тени лежали у нас под ногами поперёк дороги. За нашими спинами из выходов амфитеатра валил шумный народ. От амфитеатра дорога шла между гробницами. Не кладбище — настоящая улица: фасады, ступени, скамьи у входа, имена, выбитые такими крупными буквами, чтобы их можно было прочесть с дороги.

Впереди появилась городская стена. Дорога вошла в городские ворота. За ними улица сразу сузилась и потемнела. Дома стояли в два и три этажа, верхние этажи нависали над нижними. Внизу света почти не осталось. Он лежал только на верхних этажах, карнизах и черепице узкими яркими полосками. Мы шли в прохладной синеватой тени. Кричали торговцы, перекликались выглядывавши из окон горожане, скрипели колёса, постукивали о камень копыта.

Шагавшая рядом со мной Меда сказала:

— Сергиос, ты говорил, что микробы живут даже на чистой руке.

Слово «микробы» она произнесла на русском, пусть и с ударением на первую гласную. Хотя это слово и состояло из двух греческих корней — я заметил это только здесь, в этой новой жизни. Тему микробов я поднял при обработке моей первой в этой жизни раны, которую лекарка хотела протереть грязной материей (мне только заражения крови не хватало).

— Есть, — ответил я. — На чистой коже в том числе. Они повсюду.

Меда показала мне свою ладонь.

— Тогда почему я не болею каждый день? — спросила она. — Ты мне так этого и не объяснил. Почему эти духи меня боятся?

Я улыбнулся, ответил:

— Объяснял. Но тебя мои объяснения явно не устраивают. Повторю. Мне не сложно. Дело в том, Меда, что пока кожа целая, микробам внутрь не попасть. Точнее, попадут. Но только в малом количестве. С таким числом твой организм легко справится. Если только не ослаблен после болезни. А рана для них, как открытая дверь. Туда они ломанутся в огромном количестве. Чей-то организм с ними справится. А чей-то не осилит такое число и падёт, как город при штурме.

Я взмахнул пальмовой ветвью.

Меда приподняла брови.

— Значит, тело с ними воюет? — сказала она.

Я снова улыбнулся: подобные вопросы она мне уже задавала не однажды — словно проверяла, помню ли я свои прежние рассказы или придумаю новые объяснения.

— Воюет. Пока хватает сил.

Слева улицу перекрыла широкая тень. Я поднял голову. Театр — действующий, не древние руины. Он стоял длинной каменной стеной, состоявшей из двух ярусов арок. Верхний ярус стены ещё освещало солнце, а нижний уже потемнел. Мы прошли вдоль театра. Справа улица осталась освещённой, слева от нас по улице тянулась сплошная прохладная тень.

— А кипяток? — спросила Меда. — Эти… микробы почему его боятся?

— Кипяток их убивает, — ответил я. — Не всех, разумеется, но многих. Поэтому воду для промывки раны лучше вскипятить, потом остудить. Тряпку тоже лучше прокипятить и высушить.

Меда хитро сощурилась.

— Микробы не видно, — сказала она. — Получается, что они всё же духи?

Я снова поднял руку, сказал:

— Не начинай снова. Про духов я ничего не знаю. Не приписывай мне шаманские способности. Микробы можно увидеть. Я тебе уже говорил. Нужно только специальное устройство: микроскоп. Там, у нас… китайцы такое давно придумали. Только не спрашивай снова, как микроскоп работает. Я тебе не Архимед. Ничего нового ты от меня не услышишь.

Меда рассмеялась.

— Не буду, — пообещала она. — Сегодня.

Повозка въехала во двор людуса и свернула к оружейной. Мы вошли следом. Возница поторапливал мула. Солнце уже скрылось за западной стеной, и половина двора лежала в тени. Я окинул двор взглядом. Деревянные мечи стояли в стойке под навесом. У ворот, как обычно, дежурили двое охранников. Возле оружейной — ещё двое (хотя раньше там дежурил только один).