Читать книгу 📗 Восстание Спартака (СИ) - Федин Андрей Анатольевич » Страница 9

Бренн повернул голову, взглянул мне в лицо.

— Я-то не в курсе был. А у нас тут, оказывается, ветераны побег готовили. Серг, ты знал об этом?

— Мне не говорили.

— Вот и мне… только перед ужином сказали. Заметили, как я перед вечерней тренировкой подслушивал. Крикс обо мне всякую ерунду подумал. Как будто первый день меня знает. Эномай вступился. Сказал, что я точно не побегу докладывать охране. Он мне и разъяснил, что происходит. А то я уже такого навыдумывал, что голова кругом шла. В общем, они готовили побег. Давно уже. Наш корпус и соседние. Должны были все вместе рвануть: больше двухсот человек. Новичкам, понятное дело, ничего не говорили. Но нас с собой тоже взяли бы. Не сегодня — в следующем месяце: в Квинтилии. Те двое ночью потому и наведались в оружейную: проверяли охрану. Попались. Эномай сказал, что сразу никого не выдали, раз его и Спартака ещё не закрыли. Но… сам понимаешь, Серг. Никто долго не продержится, если со знанием дела подойти. Вот они и решили: сегодня.

Бренн снова наступил на раненную ногу и скрипнул зубами.

Я отметил: солнце опускалось всё ниже, и спины шагавших впереди гладиаторов рассмотреть было всё труднее. Фигуры беглецов постепенно сливались с тёмными полосами деревьев и вечерними тенями. Зато след на земле оставался чётким: десятки людей вытоптали землю, примяли траву по краям проходов, местами срезали углы через поля. Потерять такое направление было трудно. Да и Везувий всё ещё выглядел на фоне неба вполне чётким ориентиром.

— Эномай сказал, что собирались уйти в бега ещё после обеда, — продолжил Бренн. — Но Спартак придумал лучше. Это он придумал вас дождаться. Эномай так сказал. Не чтобы дождаться жену. Хотя лекарка нам точно пригодится.

Бренн опустил взгляд на свою исчерченную кровавыми полосами ногу и продолжил:

— Спартак умный, не зря и раньше был командиром. С чем мы в бега пойдём? На кухне боевого железа нет. Так… ерунда всякая. С такой ерундой только с охранниками во дворе и справимся. А дальше? Если встретим отряд побольше? Четыре меча, да два кухонных вертела — этим всех не вооружишь. А с вами на мунус восемь комплектов оружия увезли. Да у ваших охранников ещё два. С таким арсеналом уже и весь людус поднять можно было. Если бы прошли в соседние корпуса. Вот и ждали вас. Даже Крикс с этим согласился. Это мне тоже Эномай рассказал. Поужинали впопыхах. Ножи на кухне взяли. Сидели, как на колючках. Те двое, из второго корпуса, сколько бы продержались? Вы, как назло, задержались. Даже Спартак волновался — я видел. Он сам вызвался с охраной у повозки решить. Меня к воротам отправили. Вместе с Эномаем. А к оружейной мы нарочно сразу не полезли.

Бренн замолчал: отвлёкся на промчавшихся у самой земли ласточек. Я тоже проводил птиц взглядом и прислушался. Отметил, что кузнечики по краям полей стрекотали всё реже, но ветер всё так же шелестел колосьями пшеницы и листвой тополей.

— Жаль, что все не ушли, — сказал Бренн. — Но я рад, Серг, что тебя дождались.

Он улыбнулся и добавил:

— Я б измучился весь, пока б гадал: получил ты свою пальму, или Кастор тебя всё же проткнул.

Межа вывела нас на пологий подъём между двумя полями. До гребня оставалось около сотни шагов. Последние гладиаторы уже поднялись наверх, на несколько мгновений показались на фоне светлого неба и один за другим скрылись за холмом.

— … Серг, если раб сбежал от хозяина, и его поймали, — говорил Бренн, — это ещё не конец. Да, выпорют, шкуру спустят. Да, закуют в цепи и отправят на скверную работу. Но жизнь сохранят. Раб ведь имущество, он денег стоит. Кто такое имущество сломает? А мёртвый раб, что? Ненужный кусок мяса. Таким разве что поле удобрить.

След отряда гладиаторов тянулся по межам между полями и пока читался без труда. Солнце опустилось к горизонту; тени от деревьев вытянулись, свет стал мягче. Бренн кивнул назад, туда, где остался людус и Капуя.

— Нас с тобой, Серг, теперь это не касается. Взяли оружие, пролили кровь. Мы теперь не имущество. Мы — мятежники. Рим таких не любит. К Батиату нас не вернут. Точно тебе говорю. Нам теперь две дороги: прочь из Италии, или на крест. Распнут, если поймают. Но я им живым не дамся. Лучше уж дыра в животе. Я так считаю.

На раненую ногу Бренн уже почти не наступал — прыгал на одной, наваливался на моё плечо. Продвигались мы всё медленней. Везувий словно застыл на одном месте: мы к нему шли, но ближе он не становился.

— Я пока сидел там, во дворе, Серг, подумал. Лучше уж буду резать римлян, чем других бедолаг гладиаторов. Мне бы только нормальное оружие раздобыть. Не этот… хлам. Таким только мясо на кухне резать — уже на трупах, не на солдатах. Мне бы меч, Серг. Как у тебя. И щит — любой: хоть скутум, хоть парму. А там бы я уже…

Бренн врезался большой ногой в кочку, зашипел сквозь зубы: не жалобно — гневно. Впился кончиками пальцем в моё плечо. По моей щеке скользнула капля пота (с каждым шагом моя ноша казалась всё тяжелее, сил становилось всё меньше).

— А вообще, Серг, навоевался я уже, — сообщил Бренн. — Домой хочу, в Галлию. Найду своих. Вспашу землю, заведу скот. Хлеб посею. Он у нас растёт похуже, чем здесь, в Кампании. Но такой же вкусный. Хочу утром сам решать, что делать. Женюсь… снова. Детей нарожаем. Чтобы носились по двору, орали и веселились. Здорово же!

Бренн мечтательно улыбнулся — в его глазах отразились краски заката.

— Работать, есть, спать буду, — сказал он. — Напиваться с соседями. И драться буду. Но только когда сам захочу!

Бренн покачал головой и произнёс:

— Мне бы только из Италии выбраться. А там уже… дорогу найду. Там уже и до дома недалеко.

Сумерки сгущались. Везувий впереди почти потерял цвет и теперь лежал над равниной огромной тёмно-синей массой; отдельные складки склонов уже не различались, только неровная линия вершины ещё хорошо выделялась на условно светлом небе. На западе (за нашими спинами) оставалась широкая жёлто-оранжевая полоса, выше она переходила в бледную зелень, потом в густеющую синеву. Поля тоже менялись на глазах. Пожелтевший хлеб потемнел, зелёные участки почти сравнялись с ним по цвету, а ряды тополей с виноградными лозами превратились в длинные чёрные полосы.

Воздух вечером (после дневной жары) стал заметно прохладнее; от земли ещё тянуло накопленным за день теплом, пахло сухой пылью, пряной травой и созревшей пшеницей. Дневной треск цикад почти стих. Зато из травы по краям межи всё чаще доносился стрекот пробудившихся сверчков, впереди нас изредка перекликались встревоженные птицы. Над полями ещё время от времени мелькали ласточки — суетливые, точно опаздывавшие. Чем темнее становилось вокруг, тем отчётливее я слышал собственные шаги, тяжёлое дыхание и голос шагавшего рядом со мной Бренна и шелест колосьев на ветру.

В птичьи голоса вдруг вклинился человеческий крик — там, впереди. Правая рука легла на рукоять меча. Бренн замолчал, вскинул голову. Межа впереди тянулась между потемневшими полями к тёмной полосе тополей; дальше (за деревьями) я ничего не разглядел — только возвышавшийся над деревьями Везувий. Под ногами — примятая трава и десятки отпечатков сандалий. С пути мы точно не сбились. Мы обменялись взглядами, Бренн вынул из-за пояса нож. Я достал из ножен клинок. Мы не замедлились (и без того шагали неспешно). Минута, две, пять. За деревьями зазвучали человеческие голоса — всё ближе, всё отчётливее.

Через несколько десятков шагов до нас долетали уже не отдельные звуки, а обрывки человеческой речи. Слов я пока не разбирал. Бренн сказал, что один из голосов кажется ему знакомым. Наши — из людуса. Межа упёрлась в исчерченную колеями грунтовую дорогу. Впереди, на дороге, стояли люди. В сумерках лиц я ещё не различил, но узнал голоса. Нас заметили, но не всполошились. Гладиаторы. За их фигурами я заметил повозку — широкую, с высокими деревянными бортами. Над бортами повозки темнели свёртки, впереди в оглоблях стоял мул. Я убрал меч в ножны. Бренн спрятал нож за пояс.