Читать книгу 📗 "Париж и его обитатели в XVIII столетии. Столица Просвещения - Карп Сергей"

В то же время кюре не всегда были свободны в своей пастырской деятельности. Во-первых, они часто попадали в зависимость от богатых прихожан; во-вторых, им приходилось считаться с влиятельными членами приходских ассамблей и комитетов, которые распоряжались приходской собственностью, доходами и расходами. Вместе с кюре эти комитеты принимали решения по вопросам строительства и реконструкции церквей и иных приходских построек. Эти же комитеты назначали «комиссаров по делам бедных», которые составляли списки людей, нуждавшихся в помощи (приход выплачивал им небольшие пособия или помогал устроиться в приюты). Они же управляли недвижимостью прихода — домами, где селились священники, органисты и певчие; зданиями, где располагались благотворительные заведения; постройками, сдававшимися в наем. Приходская казна складывалась главным образом из доходов от управления недвижимостью и отчасти из того, что поступало в виде даров, пожертвований и вкладов по завещаниям. Исполнение треб для пополнения приходской казны большого значения не имело.

Монашеские сообщества, как и приходские церкви, были разбросаны по всей столице, но особенно много их было на левом берегу Сены в квартале Сен-Жермен-де-Пре. Размеры парижских монашеских конгрегаций очень разнились. К примеру, обитель картезианцев возле Люксембургского сада занимала 26 га, а коллеж премонстрантов на улице Отфёй — всего 0,28 га. Различным образом складывалась и судьба монашеских орденов. Некоторые из них во второй половине столетия были распущены, что, разумеется, отразилось на топографии столицы. Наиболее важным событием стало, конечно, исчезновение с парижской карты могущественного ордена иезуитов: в 1762 г., после постановления Парижского парламента о ликвидации «Общества Иисуса», иезуиты разом лишились своей обители на улице Сент-Антуан, новициата на улице По-де-Фер (ныне улица Бонапарта) и знаменитого Клермонского коллежа; здание коллежа, расположенное в самом сердце Латинского квартала на улице Сен-Жак, было передано Сорбонне (сегодня оно принадлежит одному из наиболее престижных парижских лицеев — лицею Людовика Великого). В 1779 г. была полностью ликвидирована обитель целестинцев на улице Пти-Мюск. В ее красивейшей часовне прежде покоились останки многих исторических персонажей и сердца некоторых французских монархов — Иоанна Доброго, Генриха II, Карла IX, Екатерины Медичи. Однако часовню разрушили (уцелела лишь часть надгробий — те, что были перевезены в базилику Сен-Дени, в Лувр и в Версаль), а на месте монастырского сада уже в годы революции появилась солдатская казарма.

Другие католические ордена прозябали. Во второй половине XVIII столетия в Париже заметно сократилась численность театинцев, чья обитель и замечательная церковь Сент-Анн-ла-Руаяль находились на левом берегу Сены, возле нынешней набережной Вольтера. Конгрегацию августинцев Сент-Круа-де-ла-Бретонри, которую архиепископ Тулузский Ломени де Бриенн иронически назвал в 1769 г. «живым трупом», спасло от закрытия только личное заступничество парижского архиепископа Кристофа де Бомона. В то же время некоторые монашеские сообщества вполне благоденствовали: цистерцианцы выстроили себе в середине века новое аббатство Пантемон на улице Гренель; премонстранты, хотя и немногочисленные, фактически держали под контролем богатый парижский квартал вокруг своей церкви на перекрестке Круа-Руж.

Но в целом во второй половине XVIII века духовенство чувствовало себя в столице не слишком уверенно. Широкое наступление Просвещения на католическую церковь как политический институт дало свои плоды: налицо был явный упадок официальной религиозности. Исполнение церковных обрядов для многих парижан стало простой данью традиции. Мерсье отмечал: «Вот уже десять лет, как высший свет совсем почти не посещает богослужений; в церковь ходят только по воскресеньям, да и то лишь для того, чтобы не смущать своих слуг. А слуги знают, что в церковь ходят только ради них».

Служителям церкви приходилось не только считаться с охлаждением религиозного чувства у мирян, но и идти на уступки молодому поколению клириков. Дело дошло до того, что руководители семинарии Сен-Сюльпис, выпускавшей большинство парижских кюре, на протяжении нескольких десятилетий, с 1745 по 1782 г., регулярно поднимали на своих собраниях вопрос о том, не стоит ли отменить обязательную утреннюю молитву: она-де утомляет семинаристов и к тому же является «бесполезной тратой времени»! Семинарскому начальству пришлось также смириться с вопиющими нарушениями внутреннего распорядка: молодые люди отстояли свое право проводить ночь в городе и делать завивку у цирюльника. Когда же новый настоятель Сен-Сюльпис Жак Эмери в 1782 г. попытался вернуть прежние порядки, будущие священники устроили ему обструкцию и в знак протеста взорвали в стенах семинарии несколько петард. Участились случаи нарушения дисциплины в мужских аббатствах. Строгая регламентация монастырской жизни подтачивалась временем: в 1765 г. 28 бенедиктинцев аббатства Сен-Жермен-де-Пре обратились к королю с неожиданной просьбой — перенести заутреню на более поздний час и разрешить им носить одежду, которая была бы им более к лицу!

В том, что кризис католицизма не обошел стороной парижские религиозные конгрегации, нет ничего удивительного — в столице Франции веяния эпохи ощущались острее, чем где бы то ни было. В 1770 г. Мерсье опубликовал утопический роман «Год 2440», где описывал Париж будущего. В нем он не оставил места ни монашеским орденам, ни целибату, ни епископату, ни папской власти. Воображение писателя превратило религию парижан грядущих эпох в разновидность универсальной «философской» религии, о которой мечтали некоторые просветители. Впрочем, внешние элементы культа — алтари, курение фимиама, органную музыку, хоровое пение, проповеди, молитвы — Мерсье для будущего все же сохранил. То, что осталось в утопии, притягивало парижан и в реальной жизни: торжественные службы и органные концерты в соборе Парижской Богоматери и приходских церквах по-прежнему собирали внушительную аудиторию. Тем, кто желал в дни больших праздников попасть на мессу в Нотр-Дам, приходилось заранее выкупать места: так, английским туристам супругам Крэдок в Троицын день 1784 г. это обошлось в два шиллинга. Но и в маленьких часовнях звуки молитв порою трогали чувствительные сердца. Те же Крэдоки, посещавшие во время своего пребывания в Париже главным образом пышную церковь Сен-Сюльпис, случайно заглянули на вечернюю службу в скромную церковь больницы Шарите на улице Сен-Пэр и были поражены глубокой искренностью молящихся.

В соответствии с духом времени духовенство стремилось не только нести утешение пастве, но и приносить пользу обществу. Именно поэтому в XVIII столетии в столице особенно успешно действовали те конгрегации, которые ставили своей целью заботу о ближних в миру, в частности, винсентианки и лазаристы. «Дом Святого Винсента» находился в предместье Сен-Дени. «Серые сестры» (так называли их по цвету облачения) ежедневно расходились оттуда по всем парижским приходам: они присматривали за детьми и учили их основам веры, помогали страждущим на дому или в больницах, распределяли среди бедняков милостыню, лекарства, одежду и пищу. А лазаристы занимались активной миссионерской деятельностью: организовывали диспуты на религиозные темы и устроили при своей семинарии Бонз-Анфан (Послушных детей) в квартале Сен-Виктор пансион для юных клириков из провинции и набожных иностранцев, среди которых было особенно много поляков. Резиденция главы лазаристов вместе с исправительным домом и приютом также находилась в предместье Сен-Дени.

Религиозные конгрегации умели зарабатывать деньги. Лазаристы получали регулярный доход от ярмарки Сен-Лоран, которая располагалась поблизости от нынешнего Северного вокзала, на правом берегу Сены. Бенедиктинское аббатство Сен-Жермен-де-Пре, не довольствуясь традиционной ярмаркой, еще в 1726 г. открыло собственный рынок. В 1764 г. их примеру последовали монахи Сен-Мартен-де-Шан. Премонстрантам принадлежала дюжина доходных домов на улицах Севр и Шерш-Миди, и в одном только 1787 г. эта собственность принесла им 27 тыс. ливров дохода. Фейяны в 1775 г. затеяли строительство доходных домов на улице Сент-Оноре. Женские конгрегации часто сдавали принадлежащие им здания пожилым дамам — состоятельные парижанки доживали там свои дни и даже устраивали салоны. А мадам Жоффрен, хозяйка знаменитого салона, в котором блистали Вольтер, Монтескье и Фонтенель, под конец жизни предпочла удалиться в аббатство Сент-Антуан.