Читать книгу 📗 "Париж и его обитатели в XVIII столетии. Столица Просвещения - Карп Сергей"

Община Дочерей христианского союза, занимавшаяся воспитанием девиц из бедных семей, еще в 1683 г. приобрела особняк Сен-Шомон, куда помимо воспитанниц селила за плату дам, расставшихся с мужьями. В 1734 г. к нему был пристроено роскошное здание, предназначенное для особо состоятельных пансионерок. Этот «приют» был популярен и во второй половине века. Пользовались спросом апартаменты, сдававшиеся в наем «дочерьми святого Фомы» на Монмартре, аббатством Нотр-Дам-о-Буа на улице Севр, сестрами-визитандинками на улице Бак. Однако содержание недвижимости требовало расходов, которые не всегда покрывались арендной платой. Именно поэтому еще до революции аббатство Сен-Жермен-де-Пре отказалось от большинства доходных домов.

Говоря о парижском клире, нельзя не вспомнить о Парижском университете. Его традиционным и консервативным ядром оставался теологический факультет, часто именовавшийся Сорбонной (как и весь университет) по имени одного из старейших коллежей. Университет все еще занимал довольно высокое положение в социальной иерархии, хотя по сравнению с прошлым его престиж потускнел. Во-первых, его затронул кризис, общий для всех корпораций Старого порядка. Например, при формировании ассамблей выборщиков в Генеральные штаты 1789 г. только юридический и медицинский факультеты были признаны самостоятельными корпорациями. Прочие должны были действовать в составе общей церковноприходской коллегии выборщиков и лишь благодаря энергичным протестам Университет получил право участвовать в выборах в качестве единого целого. Во-вторых, он испытывал серьезную конкуренцию со стороны религиозных орденов, которые располагали разветвленной системой учебных заведений (главными соперниками до 1762 г. были иезуиты). Наконец, его раздирали давние противоречия между янсенистами и молинистами.

В первой половине века при Парижском университете действовали 39 коллежей. После изгнания ордена Иисуса из Франции (1763–1764) самые мелкие из них были объединены в один, названный коллежем Людовика Великого (по имени только что распущенного коллежа иезуитов). Кроме того, с этого времени при университете оставалось еще девять коллежей: коллеж кардинала Лемуана, коллеж Грассен, коллеж д’Аркур, коллеж де ла Марш, коллеж Лизьё, коллеж Монтегю, Наваррский коллеж, коллеж Плесси и коллеж Четырех наций (его еще называли коллежем Мазарини).

Образование в столице стоило дорого, поэтому стать интернами университетских коллежей могли только выходцы из очень состоятельных семейств «шпаги», «мантии», финансистов. Родителям, отправлявшим сына на учебу в Париж из провинции, обычно приходилось содержать не только своего отпрыска, но и его гувернера. Дети парижских буржуа чаще становились экстернами и селились в пансионах неподалеку от коллежей. В таких студенческих «общежитиях» роль репетиторов, натаскивавших школяров для сдачи экзаменов, обычно принимали на себя хозяева пансионов. Впрочем, бедные студенты, особенно те, кто намеревался принять духовное звание, все же могли рассчитывать на стипендию и на место в интернате. К примеру, коллеж Шоле, слившийся с другими в 1763 г., принимал главным образом небогатых юношей из диоцезов Амьена и Бове и готовил приходских священников для Пикардии.

Разумеется, в университете получали образование не только будущие клирики, но и те, кто ориентировался на светскую карьеру, причем специализацию можно было менять по ходу учебы. Так, знаменитый химик Лавуазье поначалу был экстерном коллежа Мазарини, где удостоился награды за успехи в словесности; затем он занялся изучением права и, став лиценциатом, получил место адвоката Парижского парламента; и лишь после этого он сделал окончательный выбор в пользу естественных наук. Кроме Лавуазье в коллеже Четырех наций учились такие будущие знаменитости, как астроном Байи, актер Лекэн, министр Калонн, математик Д’Аламбер.

Расширение спектра светских дисциплин привело к тому, что университет постепенно утрачивал роль главной кузницы высших кадров французского духовенства. Лидерство в этой сфере фактически перешло к семинарии Сен-Сюльпис. Кроме того, Сорбонне приходилось противостоять крайностям янсенизма, популярного и в столичных приходах, и в Парижском парламенте, и в стенах коллежей. Власти, поначалу безразличные к теологическим спорам, в какой-то момент стали прислушиваться к молинистам, а потом — потворствовать «философам». Теологи Сорбонны были вынуждены лавировать и идти на компромиссы, что не способствовало укреплению их репутации. Они поочередно то оспаривали, то поднимали на щит папскую буллу «Unigenitus», осуждавшую янсенизм, то разделяли взгляды аббата Прада, сотрудничавшего с «Энциклопедией», то осуждали их.

Любопытно, что власти вообще не интересовались мнением Сорбонны по поводу проживавших в столице иудеев и протестантов: взаимоотношения с этими конфессиями целиком относились к компетенции полиции. Ни те, ни другие не имели в Париже официального статуса и права на публичное отправление своего культа. Однако отношение к иноверцам в целом было вполне терпимым, конечно, при условии их «незаметности». Все некатолические кладбища были вынесены за пределы городской черты. Евреи-сефарды долгое время хоронили своих единоверцев в саду некоего Камо, владельца харчевни «Этуаль» в Ла Вилетт. В 1773 г. эта харчевня перешла в руки Матара, живодера и раздельщика туш, который закапывал останки животных в том же саду. Наконец, в 1780 г. с согласия шефа полиции Ленуара сефарды сумели приобрести для своего кладбища более обширный участок в том же районе. Евреи-ашкеназы в 1785 г. купили землю под кладбище на дороге из Монружа в Шатийон. Кальвинисты крестили своих детей в часовне голландского посла на улице Ришелье, а покойников хоронили в Берси, на земле, принадлежавшей банкирам-протестантам Жирардо де Шанкур. По требованию полиции все некатолические похороны происходили «по ночам, без шума и церемоний». Таким образом, положение иудеев и протестантов на закате Старого порядка оставалось маргинальным, но религиозный фактор здесь, видимо, не был единственным: свою роль в этом положении могло играть и стремление «добрых католиков», опасавшихся конкуренции, ограничить их экономическую активность.

Многообразие судеб и карьер затрудняет выработку строгих критериев, по которым можно судить о реальном социальном весе парижского дворянина Старого порядка. Франсуа Блюш в свое время предложил следующие параметры: древность и знатность происхождения, признание обществом значимости оказанных королю услуг, важность занимаемых постов, брачные союзы, собственность. Однако в действительности далеко не каждый дворянин, обладавший высоким общественным статусом, соответствовал всем этим критериям.

Так, значительная часть социальной элиты Парижа не могла похвастаться знатностью своего происхождения. К примеру, из 223 генеральных откупщиков (такова была их общая численность в 1726–1791 гг.), принадлежавших к 156 семействам, лишь 6,7 % принадлежали к потомственному дворянству, которое насчитывало не менее четырех поколений.