Читать книгу 📗 "Тонкий дом - Жаворонков Ярослав"

— Он ко мне приехал, начал говорить о тебе… и я подумал, что… что он от меня, — сказал Сава, когда спустя десять минут они закончили с молчанием и неловкими извинениями.

— Не от тебя.

— Не от меня. И слава богу.

Он накинул на ноги простыню, чтобы не смущать Лару-Марину (знал, что все смущались). Она смотрела, как под материей шевелятся какие-то пеньки. Туда-сюда, тык-тык, смешно.

— Что, алиментов боишься?

— Нет, просто спустя двадцать лет было бы странно получить ребенка. Еще и сразу взрослого.

Опять помолчали. Наконец Марина решилась спросить, куда делась половина ног, но Сава опередил:

— Это ведь не я ему рассказал. Ты не знаешь, наверное. Надеюсь, что не знаешь, иначе не стала бы спускать меня с лестницы. Надеюсь. Это Костя все. Помнишь Костю?

— Припоминаю.

— Ну вот, это он.

— А ты рассказал ему.

— Ну, во-первых, это было давно. А потом, уж извини меня, но…

— Да понятно. — Поджав губы, Марина раскачивалась в кресле. — Ладно. А как… это вышло?

— Да не спрашивай. Просто вышло. Болело, но зажило.

Марина постаралась изобразить хоть какое-то сочувствие, напрягая в нелюбимой эмоции лицо. Не зная, что сочувствие Саве было нужно, правда совсем не применительно к ногам.

— Сколько лет прошло. А снова только мы, вдвоем.

Воздух был спрессованный, больничный, несмотря на открытую форточку. Но без вони. Оба старались дышать неглубоко и тихо.

Когда Марина позвала его в гости по выздоровлении: чего уж, делать-то нечего; да и с Даней познакомитесь ближе; хоть он не твой, но поладите — Сава грустно, тяжело улыбнулся. И в этом Марине вспомнилось что-то из старой жизни, а еще вспомнилась всегда поддерживающая Юля, которая хоть и носила на лице улыбку, но внутри хранила столько обломков, что непонятно как находила силы вставать по утрам. Впрочем, потому и пила — каждый стакан вина расщеплял по обломку, пока вино не расщепило ее.

— А ты… ты знаешь, от кого он? У него есть отец?

На это Марина хмыкнула. И ушла.

Алла жила в квартире, оставшейся от отца. Свет включала редко, чтобы не вспугнуть, не рассеять мысли. Как приехала, повернула заевшие вентили для воды, так и таскалась из комнаты в комнату, из той — в кухню, из нее — в туалет, и далее по тому же маршруту. На улицу не выбиралась. Один раз заказала продукты.

На второй же день сбросила домашнюю футболку и ходила без нее. Смотрела на себя в зеркало, и мельком, и подолгу. Гладила живот — еще не оформившийся, не раздутый. Место обитания ребенка пока не обнаружить, но он уже был там. Как хитрый зверь в густом, ложно дружелюбном лесу.

Когда Алла не думала о предательстве Буриди, она думала о сыне, уже на четверть сформировавшемся — еще трижды по столько же, и будет ребенок, целый. Свой. Если не сейчас, то неизвестно когда, и неизвестно, будет ли вообще.

Когда не думала о сыне, она думала об измене Буриди.

Вернуться ли? Если из меркантильных соображений — то да. Иначе где в одночасье взять деньги, куда устраиваться на работу спустя год домохозяйства.

Если по-человечески — то нет.

Если в целом — то как?

Держать его в узде, быстро прийти в форму после родов, почаще давать, повнимательнее смотреть. Так живет половина семей в стране. Но Алла не относила себя к этой половине. Вообще ни к какой половине себя не относила.

— Дерьмово на душе. Так дерьмово на душе, — говорила она в трубку приятельнице.

Та отвечала разреженным «да уж», боясь сказать о Буриди что-то крамольное, что потом обернется увольнением, вывихом челюсти, сотрясением мозга.

Алла натянула футболку. Оверсайз, чтобы живот даже случайно не оголился, не напомнил о себе. Вот так у нее было дерьмово на душе, и казалось, что это дерьмо все множится, множится, обрастает новыми кучами, а выгребать его никто не собирается. Она разрешила себе включить свет.

Даня караулил Буриди. Военный институт полевых испытаний имени Захарова. Разработки для вооруженных сил, собственные испытательные полигоны, надежда и гордость любого настоящего кислогорца-патриота — вот и все, что Дане удалось узнать в интернете об учреждении. А больше и знать нечего было — сплошная бюрократия, долгие бессмысленные коридоры и раз в пять лет тестирование какого-нибудь броневика, у которого то привод сдохнет, то предохранитель сгорит, не успеешь завести мотор.

Здание — щербатое, всюду кубическое, рядом — небольшая парковка со шлагбаумом и будкой охранника.

Даня ждал на скамье напротив. Чувствовал себя шпионом из кино. Но это чувство быстро сменилось обычным страхом. До онемения конечностей, до ощущения, что тело обрывается на локтях и коленях. Теперь речь шла не просто о прошлом. Не только о наследственности, истории, праве знать о себе и не сложившейся до конца семье. Теперь вагонетка любопытства и упорства довезла его до военного чиновника, и это было не то же самое, что поехать в унылую деревеньку. Даня понимал, что на этом этапе каждая ошибка может стоить ожога четвертой степени, некроза, небытия. Но не перейти на этот этап он не мог.

Витю с собой не брал. Чтобы у него не возникло проблем. Но сказал, куда и зачем едет. Чтобы, если что… ну, понятно.

Прошло часа три, легкий весенний холод успел продраться через одежду; у неба приглушили яркость. Буриди он узнал сразу. Прическа а-ля Кобзон, плечи, занимавшие всю ширину фотографии на сайте. Медленный уверенный шаг человека, у которого есть дела, но ради них он не планирует торопиться.

Даня кинулся к шлагбауму. Не успев добежать до него, налетел на руку выскочившего из будки охранника. На фоне ревело «Стоп, куда собрался?», сдобренное матом, но Даня не слышал.

— Григорий Георгиевич! — со страха перепутал он имя с отчеством. — Григорий Георгиевич!

Буриди, которому в последние месяцы двигаться становилось все тяжелее, повернул к нему голову.

— Григорий Георгиевич. Мне нужно с вами поговорить. Это важно, правда важно, можно поговорить с вами, пожалуйста, очень важно!

Из тачки выбрался Соловцов, готовый загородить начальника.

Заинтересованный Буриди остановил его, едва взмахнув ладонью. Не собираясь ради какого-то мальца переться к шлагбауму, он кивнул охраннику, чтобы тот пропустил Даню.

Оказавшись рядом с Буриди, Даня затараторил:

— Вы знаете мою мать? — назвав имя, он так же спешно продолжил: — В смысле, вы знаете ее, конечно, я вас помню с детства, вы к нам приходили в гости, меня Даня зовут, Даниил…

— Мальчик. Чего ты хочешь? — Голос был глухой и негромкий.

— Я хотел спросить… Я не знаю, как это сказать… Вы давно знакомы с ней?

— Я еще раз скажу, — Буриди оглядел Даню с ног до головы, — но больше уже не буду. Ты зачем пришел?

— Я, э-э… Просто моя мать, понимаете… Я знаю, что вы общались…

— Тебе сколько лет?

— Семнадцать. Скоро восемнадцать уже.

— Класс?

— Что?

— В каком классе?

— А, одиннадцатый. В этом году выпу…

Буриди еще раз — только уже резко — махнул Соловцову и не спеша пошел к тачке. Соловцов с насмешкой смотрел на Даню, дожидаясь, пока хозяин закроет дверь. Потом сел за руль и быстро выехал с парковки под едва успевшим подняться шлагбаумом.

Дане снова стало все очевидно: Буриди понял, к чему эти вопросы, догадался об отцовстве и решил отделаться от него. Хотя не факт, что это он. Учитывая, как неверна бывает история, какими во много сторон выпуклыми, даже острыми иногда оказываются люди. Но зачем тогда спросил про возраст? Высчитывал. Как и Никитыч пару месяцев назад. Все очевидно.

Буриди тоже стало все очевидно: мальчик узнал об их с Ларкой многолетней постельной связи и пришел катить на него бочку. Зачем — неважно. Может, защитить материнскую честь. Малой еще, несдержанный. Несдержанность — это плохо. Она мешает делу, любому делу, всегда. Зато теперь Буриди знал, что нужно сделать в ближайшее время. За это он даже был Дане по-своему благодарен.