Читать книгу 📗 Сад сновидений (сборник) - Шапиро-Тулин Борис » Страница 9

Так или иначе, но пришло время посылать сигнал SОS.

Сигнал был принят незамедлительно. Моя Любимая простучала каблучками по ступенькам лестницы, еще хранящей легкий запах лака, приветливо мне улыбнулась и как-то очень уж уютно разместилась на тахте, привычно поджав под себя ноги. Менее всего в этот момент мне захотелось читать приготовленный текст. Но сосны продолжали укоризненно покачивать макушками, гром глухо ворчал уже над самой крышей, и я решился.

Когда я закончил, наступила долгая пауза, в течение которой я вдруг услышал, как тикают часы на моей руке, хотя до того мне казалось, что ходят они абсолютно бесшумно.

— Все не так, — наконец произнесла Моя Любимая.

Честно говоря, после этой фразы мы оба расстроились. Она — оттого, что ей пришлось сказать неприятные для меня слова, я — оттого, что все написанное либо не подлежало теперь пересмотру, либо откладывалось на достаточно долгий срок, а возможно, теперь уже и навсегда.

Не то чтобы мне было очень жаль потраченного времени (хотя это соображение, конечно, тоже имело свой резон), просто я теперь не представлял, как и каким образом выполню свои обязательства перед издателем, когда смогу вернуться к мучавшей меня теме, да и смогу ли вернуться к ней вообще.

— Ты до сих пор находишься внутри событий, там все еще слишком горячо для тебя, — сказала Моя Любимая.

После этих слов все вокруг как-то резко переменилось. Во-первых, пошел дождь, да такой сильный, какого не было с самого начала лета, во-вторых, над поселком пронесся небольшой ураган, и его хватило ровно на то, чтобы наломать множество веток и сорвать с недостроенной крыши соседнего дома два металлических листа, забросив их на наш участок. Такой подарок был нам ни к чему, и мы минут десять потратили на то, чтобы перебросить их обратно через высокий забор, за которым к тому же металась и рычала на нас огромная сторожевая собака. Ну и, наконец, к вечеру этого же дня вдруг резко похолодало, что имело для меня свою исключительно приятную сторону. Мне давно уже не терпелось растопить камин и устроиться напротив, глядя на подернутые огоньком угли. Конечно, такой шанс упустить я не мог.

Если вы мужчина и у вас есть старая испытанная трубка, откажете ли вы себе в удовольствии устроиться в кресле перед камином и набить ее ароматным табаком? Трубка у меня, естественно, была. К тому же для такого случая я приобрел круглую металлическую коробку с табаком «Савинелли», обладающим, как было сказано в рекламном проспекте, мягким вкусом душистого миндаля. Увы, моим надеждам не суждено было сбыться. Моя Любимая тоже решила в этот вечер посидеть у камина и даже, как я подозреваю, именно для этого припасла толстую книгу в изрядно потрепанной обложке. Проблема заключалась в том, что Моя Любимая терпеть не могла запах табака, каким бы тончайшим ароматом он ни обладал. Поэтому мне пришлось оставить трубку в ящике письменного стола, уступить Моей Любимой кресло, а самому устроиться на маленькой скамейке, стоящей прямо напротив камина. Мы просидели так, не произнеся ни единого слова, наверное, часа два, а быть может, и гораздо больше. Не могу сказать, что это время было потрачено мной без всякой пользы. Глядя на колеблющиеся огоньки пламени, я мысленно старался сжечь в них весь багаж своих ощущений, связанных с героем несостоявшейся повести, чтобы уже никогда не возвращаться к нему в будущем.

Сжигать пришлось многое, начиная с самого раннего возраста, когда впервые в комнате детского сада, где у нас проходили музыкальные занятия, повесили к очередной годовщине революции два огромных портрета. На одном из них был изображен лысоватый дядька с небольшой бородкой. Одет он был в темный пиджак и жилетку, в разрезе которой виднелся синий галстук с крупными белыми горошинами. Особого внимания этот портрет к себе не привлекал, зато другой поразил мое воображение военным мундиром и золотыми погонами с большой звездой, расположенной на каждом из них. Над мундиром красовалась физиономия с зачесанными назад седеющими, но еще густыми волосами, узким лбом и потрясающими усами, которые, как мне тогда казалось, слегка шевелились. Но главными на этом портрете были глаза. Если лысоватый дядька в пиджаке и жилетке безразлично смотрел поверх моей головы в окно, расположенное напротив, то глаза на портрете человека в военном мундире художник изобразил так, что взгляд его неотступно следил за мной, в каком бы месте комнаты я ни находился. Когда воспитательница объяснила нам, что того, кто был одет в гражданское, звали Ленин, он очень любил детей, добавила она со слезой в голосе, а того в маршальском мундире зовут Сталин, он знает о вас все, произнесла она, почему-то переходя на шепот, я поверил ей безоговорочно, уж больно пронзительным был взгляд усатого человека, от которого невозможно было укрыться.

А потом этот, знающий про меня все, умер. Оказалось, что в нашем небольшом городке на центральной площади был постамент, на котором скончавшийся вождь стоял в распахнутой шинели и указывал рукой в сторону железнодорожной станции. На траурный митинг обязали прийти все имеющиеся в наличии местные организации, в том числе и делегацию от нашего детского сада. Я не знаю, по какому признаку отбирали самых достойных, но в их число почему-то включили и меня. Живые цветы в начале морозного еще марта достать в те годы было практически невозможно, и мы несли к памятнику горшочки с комнатными растениями, которые нянечки собрали со всех подоконников в наших спальнях. Помню, как все плакали и как надсадно свистели паровозные гудки.

Без всякого сожаления отправил я эти воспоминания в камин, где плясали, подпрыгивая, желтоватые язычки пламени. А вслед за ними туда же отправились и еще несколько наиболее ярких, в том числе ночной кошмар, который связан был со злополучным портретом — и здесь я испытал определенное облегчение.

Сон, где он появлялся, был всегда один и тот же. Огромный холст падал со стены на мою кровать, рама его трескалась, и ее обломки со всей силой впивались в мое тело. А поверх этого в воздухе то здесь, то там возникали глаза усатого человека, которые внимательно наблюдали за моими безуспешными попытками укрыться от летящих на меня острых, как жало, частей рамы. Было очень больно, я просыпался и долго лежал в темноте, боясь снова уснуть, пока страх от только что пережитого, а вместе с ним и боль от вонзившихся осколков не оставляли меня окончательно.

Утром, после всех этих ночных видений, я старался незаметно проскользнуть в холодный коридор, где на стене висел отрывной календарь, а прямо над ним кнопками была прикреплена фотография моего ночного гостя. Он стоял на трибуне Мавзолея, ласково улыбался и приветливо махал колонне демонстрантов, идущей где-то внизу. Его улыбка обнадеживала меня, я махал ему в ответ и уходил успокоенный, хотя спиной все еще чувствовал сверлящие буравчики его глаз.

Ну что ж — в огонь так в огонь!

Я сжигал свои воспоминания, свой страх, свой стыд, свою робость и ненависть. И то, что поначалу было занятием легким и незатейливым, начинало превращаться в тяжелый и неблагодарный труд. Порой мне казалось, что сжигал я не только иллюзорные картинки, всплывавшие в моей памяти, но и нечто гораздо более плотное и даже как будто существующее в реальности — какие-то неизвестные ранее пласты собственного естества, которые, оказывается, неотделимы были от всех этих воспоминаний и, вытягиваясь вслед за ними, как бесконечная лента из цилиндра фокусника, начинали потрескивать и обугливаться под раскаленными прикосновениями язычков огня.

И когда пришло понимание того, что не я управляю этим странным процессом, а сам процесс каким-то неведомым способом управляет мной, я испугался, а испугавшись, попытался прервать эту мучительную канитель. Все, что мне удавалось время от времени, это лишь возможность впасть в некое подобие забытья, когда, казалось, что связь с реальностью была потеряна. Но и сквозь эту зыбкую пелену я вскоре начинал ощущать дыхание огня, и жар его вновь возвращал меня в комнату с камином, где сидела Моя Любимая, удобно устроившись в кресле с толстой книгой в руках.